HOW TO SHOP

1Login or create new account.
2Review your order.
3Payment & shipment

If you still have problems, please let us know, by sending an email to info[at]fishrimp.net . Thank you!

SHOWROOM HOURS

Mon-Fri 9:00AM - 6:00AM
Sat - 9:00AM-5:00PM
Sundays by appointment only!

CREATE ACCOUNT

*

*

*

*

*

*

FORGOT YOUR PASSWORD?

*

Одесса. Турунчук

Одесса. Турунчук

Светлой памяти тети Тины и дяди Вани Яневых, моих родных и горячо любимых.

Порой мне становится не по себе от картин, которые мне рисует моя память. Некоторые мои воспоминания настолько ярки и подробны, вроде бы запечатленные ею события происходили совсем недавно. Ее особенностью является то, что чем дальше во времени от настоящего находится запечатленное событие, тем оно четче и подробнее. Иногда я хочу избавиться от этого свойства своей памяти: она не избирательна. Наряду с приятными воспоминаниями, она хранит в таких же подробностях великое множество тех воспоминаний, от которых я желал бы избавиться, либо - хотя бы стереть их подробности. Еще одной особенностью моей памяти является ее неконсистентность - в том смысле, что в разные периоды жизни четкость, яркость и детализация воспоминаний различаются. Иногда же, видать, в силу какой-то повышенной и неизвестной мне мозговой активности, со мной случаются “приступы памяти”, которые продуцируют совершенно реальные образы давно не существующего мира. Когда таковые заслуживают внимания, я испытываю сожаление, что сии образы живы только в моем сознании. Память, настолько услужливо выдающая на-гора пугающе подробные воспоминания тех лет, просит меня сделать их материальными, смахнуть с них пыль времени, рассмотреть и предложить их друзьям для рассмотрения.

Это будет добрый, довольно личный и слегка грустный рассказ: ключевых его участников уже нет в нашем мире.  Я при этом испытываю неловкость: я понимаю, что слова - очень скудный инструмент для передачи чувств, и читатель, если таковой появится, увидит мои описания совсем не так, как их вижу я. Также моя неловкость продиктована тем, что я выставляю настолько личные воспоминания на всеобщее обозрение. Эти последние колебания не требуют большого внимания: они всего лишь непривычны для меня самого.

Почему эти воспоминания попадают в цикл “Подводные истории”? Потому, что самые яркие их эпизоды находятся либо на берегу моря, либо на берегу реки, в то время - почти заповедной, почти не тронутой человеком. Мои сознательные воспоминания начинаются примерно с 3-летнего возраста, но наполненными событиями и упорядоченными они становятся с возраста лет 6-7.

* * *

С самого-самого раннего детства ежегодно в моей жизни присутствовало два ярких события: Новый Год и летний отпуск с родителями в Одессе. Моя мама тогда работала в Гипрорудмаше - Государственном институте по проектированию машин для горнорудной промышленности. На Новый Год на новогоднем утреннике, который предприятие организовывало для детей сотрудников, мне давали “подарок” - пакет с конфетами, среди которых были даже шоколадные! А еще на Новый Год в доме бывали цитрусовые - апельсины и мандарины. Всю жизнь с тех пор, и даже сейчас, когда у меня во дворе растут мандарины и лимоны, запах цитрусовых у меня ассоциируется с праздником.

Поездка в Одессу была таким же ежегодным событием, и она была для меня, пожалуй, самым ярким впечатлением года. Праздником. Тетя Тина, мамина сестра, с мужем - дядей Ваней - жили в Одессе, и они всегда приглашали нас к себе в гости. Родителям, думаю, приходилось прилагать значительные усилия для того, чтобы получить отпуск летом, да еще и одновременно. По крайней мере, в моей памяти прочно зафиксировались десятки разговоров мамы с папой на эту тему. Будущий отпуск планировался, обсуждался и ожидался с нетерпением. Думаю, что у всех “участников” чувство предвкушения было сильным.

Яневы в период моего раннего детства снимали дом в Черноморке. Оттуда было рукой подать до моря. Дорога шла через дубовую рощу, которая просматривалась очень далеко и была, я бы сказал, уютной: в ней совсем не было подлеска, а под ногами ровным слоем лежали палые листья, запах от которых был терпким и приятным. Деревья были одинакового возраста и роста, что говорило об искусственности этого насаждения. После рощи тропинка переходила в широкую дорогу, которая шла под уклон к морю и пролегала рядом с очень крутым, практически отвесным склоном ярко-желтого цвета. Это была гора, состоящая из ракушечника: самого распространенного в Одесской области строительного материала.

Юг Украины - это степь, и на протяжении тысяч лет ракушечник (или ракушняк, как его часто называли) был единственным доступным строительным материалом в этих местах. Говорят, что еще в начале нашей эры живущие в степных районах нынешней Одесской области скифы и греки строили жилища из ракушечника.

На сегодняшний день дома из ракушечника можно видеть в селах вокруг Одессы. Особенно распространенным этот материал является в дачных поселках: он легкий, прочный и дешевый, а также отлично сохраняет тепло зимой и прохладу - летом.

В 19 веке доступные наземные месторождения ракушечника были разработаны, и в процессе добычи этого материала люди углубились в землю. Так возникли известные одесские катакомбы. В начале 70-х большинство входов в катакомбы были закрыты решетками, однако дети - народ пронырливый, и в детских компаниях хорошо было известно, где и как можно пробраться в катакомбы. Если приложить усилия, в катакомбы можно было пробраться даже через некоторые решетки, которыми были закрыты входы: расстояние между прутьями было таким, что в некоторых местах 7-8-летний ребенок вполне мог через них просочиться. Я помню много страшных детских историй о детях, которые заблудились в катакомбах и умерли от жажды либо от голода. В дополнение к страху заблудиться в катакомбах добавлялся страх упасть в ямы-ловушки, которые во время войны “наши” оставили для “немцев”, да так после освобождения Одессы и не убрали. Вероятно, эти страшилки создавались для того, чтобы снизить уровень любопытства у детей.

С дороги, идущей к морю, вскоре открывался чудесный вид: впереди и внизу было море. Говорят, сейчас в Черном море увидеть дельфина - это большая удача. Тогда же группы дельфинов, выпрыгивающие из воды, были обычным зрелищем. С возвышения можно было наблюдать несколько групп одновременно. С этого места открывался огромный простор. В лицо дул прохладный и ароматный морской воздух, несущий предвкушение скорого удовольствия от погружения в прозрачную, как слеза, морскую воду.

В связи с этой дорогой во мне прочно и в подробностях зафиксировалось еще одно забавное происшествие. Это было году эдак в 1974-м, когда мне было 7 лет. В тот день на Черноморку опустилось облако из… божьих коровок.  Никто тогда это явление не смог объяснить. От “солнышек” были красными деревья и дороги, пляжи и накатывающие на берег волны. “Солнышки” летали и десятками приземлялись на тело, заползали в уши и в ноздри. Тогда я узнал, что они вполне ощутимо кусаются. А еще я узнал, что желтая жидкость, которую они выделяют, отвратительно пахнет. Много лет позже, будучи уже взрослым, я где-то прочитал, что это нашествие не было природным катаклизмом, но несло в себе человеческий фактор. Оказывается, в то время под Одессой была станция биологической защиты растений, на которой разводили этих самых божьих коровок (которые, как известно, являются хищниками и с большущим удовольствием поедают тлей). В рамках мероприятий по защите растений миллионы божьих коровок сбрасывались с самолетов на сады и поля. В тот день что-то пошло не так, и центнеры божьих коровок были “распылены” над границей пляжа. Купание в море в течение нескольких дней было попросту невозможным: прибрежная полоса воды и пляж были красными от насекомых.

Пляж в районе Черноморки представлял собой крошку из раковин мидий, гребешков и прочих моллюсков, а заходить в воду было довольно неприятно: от самого берега дно моря состояло из крупных камней, которые хотя и не имели острых краев, но были покрытыми водорослями, а следовательно, были скользкими. Кроме того, ступать босыми ногами даже не по острым краям камней все же было довольно-таки больно. Впрочем, в наличии на мелководье больших камней была и некоторая прелесть. Дети, которые либо боялись заходить на глубину, либо не умели плавать, здесь могли развлекаться ловлей креветок (сами одесситы называли их “рАчки”, с ударением на первом слоге). Техника лова была очень простой: один человек поднимал камень, другой в ту же секунду сачком, сделанным из куска тюля, зачерпывал то, что открывалось на месте, где секунду назад лежал камень. Основной добычей при этом оказывались рачки-бокоплавы (гаммарус), но попадались и креветки. За полчаса можно было наловить с поллитровую банку креветок, которые хотя и были мелковаты, но вполне годились в пищу. Добычу я приносил домой и отдавал маме, которая уже и варила креветок - с солью, душистым перцем и лавровым листом. Я при этом был очень горд тем, что внес посильный вклад в наш рацион.

Черноморка. Пляж. Год эдак 1974.

Копошиться в прибрежной зоне мне очень нравилось. В воде было довольно много водорослей, а в массе водорослей обитало множество мелкой живности. Я мог часами рассматривать эту незатейливую подводную жизнь. Однако были в моем активе и весьма опасные упражнения, - как для ребенка, не умеющего плавать. По мере удаления от берега глубина плавно увеличивалась. Когда вода доходила мне до пояса, я добирался до гряды огромных камней, выступающих из воды на метр или более, и на которых всегда сидели рыбаки: сразу за этими камнями было глубоко: метра два или более, и более удобного места для ловли бычка на удочку придумать было попросту невозможно. Когда же рыбаков не было, я практиковал очень опасное “упражнение”: я брал в руки большой камень, набирал в грудь побольше воздуха и шагал на глубину. Я опускался на дно и смотрел по сторонам. Соленость прибрежной полосы в Черном море невысокая, и открывать глаза под водой было вполне возможно. Картинка была размытой, но объекты наблюдения были вполне различимыми. Я видел сидящих на расстоянии пары метров от меня бычков, крабов, и даже - я хорошо это помню - огромных улиток. Когда воздуха становилось недостаточно, я отпускал камень, отталкивался ногами от дна и всплывал на поверхность.

Я иногда брал у пацанов из нашей компании маску для ныряния, но, справедливо полагая, что если кто-то из них увидит мои “упражнения”, мне за это влетит, маской пользовался нечасто. А влететь мне вполне могло: я в компании был самым младшим, и старшие волей-неволей были ответственны за мою безопасность.

Говоря о моллюсках, которых я наблюдал под водой, - я практически уверен в том, что это были всем известные рапаны. Кстати говоря, я всегда полагал, что единственное число от слова “рапаны” - это “рапан”, мужского рода. Оказывается, правильно говорить - “улитка рапана”, то есть использовать женский род. Всезнающий интернет говорит, что рапаны были занесены в Черное море на днищах кораблей, следующих из Японии, лет 60-70 назад. Время, о котором я пишу - это начало 70-х годов, то есть лет 45 назад. Не знаю, распространены ли были рапаны в районе Одессы в то время, однако память подсовывает мне именно такую картинку: я с камнем в руках сижу под водой и вижу ползущую рапану.

В моей памяти живут десятки ярких детских воспоминаний, связанных с Одессой и летом. Я помню безоблачное теплое утро, внезапно сменившееся ливнем и крупным градом, уничтожившим за полчаса весь урожай фруктов и изрядно потрепавшим овощи на огородах. Температура воздуха в течение каких-то минут опустилась настолько значительно, что изо рта шел пар, а кучи града, лежащие на земле, растаяли только на следующий день.

Двор того самого дома. Дядя Ваня с овчаркой Азой и я с братом

Хорошо запомнилась “морская” рыбалка: мой папа, дядя Ваня и я стояли в воде с поплавочными удочками. Взрослым вода доходила почти до пояса, мне же там было слишком глубоко. Набегающие волны качали меня, не давая возможности стоять неподвижно. На меньшей же глубине бычки не ловились. Хорошо помню специальные крючки, используемые для ловли бычков: примерно №9, но с очень длинным цевьем, поскольку бычок норовил проглотить наживку, и крючок с коротким цевьем было трудно извлекать у бычка изо рта. На наших удочках было по два крючка, а в качестве наживки мы использовали креветок. Помнится, что мне постоянно требовалась помощь взрослых для того, чтобы снять добычу с крючка, и это - я видел - раздражало моего папу. Дядя Ваня же был очень терпеливым, и я незаметно для самого себя переместился поближе к нему. Помню царский ужин того дня: большое блюдо ароматных жареных бычков и радость от сознания того, что я принимал значительное участие в организации этого ужина.

Кстати говоря, свою первую рыбалку я тоже хорошо помню. Это было летом 1971 года, и мне тогда было неполных 4 года. Из ветки орешника папа сделал мне удочку длиной примерно в метр. Она была прочной и удивительно легкой. Эта удочка прошла со мной через всё детство, и будучи уже старшеклассником, я иногда ею пользовался для ловли бычков в заводи на Карачунах, когда мне нужно было поймать живца для ловли окуня.

Мои родители тогда жили возле площади Освобождения (тогда она называлась площадью Мира), на улице Харитонова. На берегу Ингульца, прямо под мостом, папа любил посидеть с удочкой и поймать несколько красноперок или бычков. Папа объяснил мне, как нужно ловить рыбу. Он нацепил на крючок моей удочки червячка, и я забросил удочку. Бычки, которых я поднимал над водой, тут же падали обратно в воду, я по этому поводу начинал плакать, и удовольствие от такой рыбалки для всех ее участников было не особенно большим. Наконец рыбак, сидевший недалеко от нас, спросил моего папу: “Шо то в нього бички усе зриваються?!” Папа объяснил, что он боится, что я уколюсь об острый крючок, поэтому кончик крючка на моей удочке он отломил. Рыбак возмутился, забрал у меня удочку и привязал мне настоящий, острый крючок. И тогда я поймал первую в своей жизни рыбу.

Когда я научился плавать, диапазон морских удовольствий резко расширился. Плавать я не любил, но лежать на воде лицом вниз в маске ныряльщика стало моим любимым занятием. Для простоты я брал камеру от автомобиля, используемую в качества надувного матраца, и держась за нее вытянутыми над головой руками, медленно плыл, рассматривая кипящую на дне моря жизнь.

Я плавать не умел довольно долго, лет до десяти. Причину этого я понял уже в подростковом возрасте. Оказалось, у меня высокая плотность тела (на выдохе я даже не “тону”... я буквально падаю на дно со скоростью метр в секунду), и даже для того, чтобы просто держаться на поверхности воды, мне требуется прилагать значительные усилия. По этой причине плавать в пресной воде у меня просто не получалось, пока у меня не наросли в нужном количестве мышцы. В соленой же воде плавать было проще, и впервые по-настоящему я поплыл именно в море.

Однажды, когда мне было лет одиннадцать, к берегу пришло какое-то холодное течение, и несмотря на теплую погоду, в море купаться было почти невозможно: говорили, что в тот день температура воды была +14 градусов. В воде людей почти не было. На море же был штиль, вода была прозрачной, как слеза. Я закуражился и поплыл от берега. Плавать я толком не умел, но желание согреться и восторг от сознания, что я плыву самостоятельно, напрочь выключили во мне чувство опасности. Опомнился я, когда до буйков было уже гораздо ближе, чем до берега, и я, понимая, что мои силы уже на исходе, поплыл к буйкам. Уцепившись за буек и содрогаясь от отвращения (буек был ржавым и сплошь покрытым массой мидий), я восстанавливал дыхание, собираясь плыть обратно, когда заметил под водой огромные темные тела, приближающиеся ко мне.

Дельфинов до того момента я видел только издалека, и они мне представлялись совсем не такими огромными, какими оказались вблизи. Группа, подплывшая ко мне, состояла из полудюжины животных. Дельфины заинтересовались мной и стали кружиться вокруг. Я запаниковал: я не знал ничего о намерениях дельфинов, но чувствовал свою полнейшую беспомощность и беззащитность перед ними. Подвывая от страха, я отпустил буек и насколько мог быстро поплыл к берегу, не оглядываясь. Дельфины меня сопровождали: я их видел боковым зрением, и даже пару раз почувствовал прикосновение гладкого тела к своим ногам. Это воспоминание осталось, пожалуй, самым ярким “морским” воспоминанием моей жизни.

В отличие от меня, дядя Ваня плавал великолепно. Он не просто умел лежать на воде. Однажды он задремал, покачиваясь на волнах, лежа на спине. Слышать окрики он не мог: его уши находились ниже уровня воды, и чтобы его разбудить, пришлось к нему плыть. Этот случай остался навсегда в семейном архиве курьезных воспоминаний.

В ряду таких же семейных воспоминаний осталось и следующее, которому я был свидетелем. Дядя Ваня, поплавав и собираясь уже выходить на берег, несколько раз нырнул и руками поймал большого краба. Краба он выбросил на берег, поскольку собирался еще понырять. Стоя в воде метрах в 10 от берега, он крикнул загорающим на берегу тете Тине и маме, чтобы те “приняли” его добычу. Краб шлепнулся совсем близко от тети, поднялся на ножки, и, скосив глаза, начал бочком красться в сторону моря. Тетя Тина, уже поднявшаяся для того, чтобы поймать краба, от увиденной картины зашлась неуемным хохотом, и, понимая комичность общей ситуации, не могла остановиться. Дядя Ваня, тоже смеясь, но возмущенный тем, что пойманная им добыча неспешно уходит, кричал “Тина, держи же его!”, но удача в тот день была на стороне краба: он спокойно добрался до воды и ушел.

* * *

“Морские” воспоминания одесского периода детства занимают существенное место на полочке моих детских воспоминаний, но все же главным событием этого периода стали и остались поездки на рыбалку “в Яски”, как мы тогда говорили. Интернет говорит, что это место - село Яськи, недалеко от границы с Молдавией, в заповедных, в то время совершенно удаленных от цивилизации местах, на берегах речки Турунчук. В рассказе я буду использовать прошедшее время, поскольку не знаю, как там обстоят дела сейчас, а моим воспоминания более 40 лет.

Турунчук - приток Днестра, очень живописная, но совсем не гостеприимная река. Отдых на ее берегах сулил много впечатлений, преимущественно - приятных, однако дикая природа привносила и свои, довольно неприятные, коррективы. Турунчук - бурная река. Течение в ней настолько быстрое, что купаться или попросту плавать на основном течении не представлялось возможным. Кое-где из воды прямо на стремнине торчали кроны затонувших деревьев, которые мы называли корягами, и вокруг которых вода, заворачиваясь, формировала завихрения - “водовороты”. В таких местах можно было пытаться ловить на клок крупного сома. Кроме того, Турунчук - глубокая река: средняя ее глубина составляла 6 метров, а в некоторых местах доходила до 10 и более метров. Такие глубокие места были известны и ценились рыбаками: здесь тоже можно было рассчитывать на поимку сома.

Сама по себе “рыбалка” на берегу Турунчука выглядела совсем иначе, чем то мероприятие, которое мы привыкли называть этим словом. В Яськи на рыбалку приезжали обычно на несколько дней. Многие проводили здесь неделю и более, а некоторые особо приверженные - полноценный отпуск. Место стоянки (точнее, место рыбалки) обычно находилось вдали от цивилизации. Люди приезжали в Яськи, перегружали вещи - палатки, припасы и всё, что необходимо для многодневной жизни вдали от цивилизации - в моторную лодку или катер, и ехали по реке многие километры, пока не находили приглянувшийся участок берега. Выгрузившись, люди столбили участок берега - метров 50 или больше - забивая в землю таблички, оповещающие проезжих, что это место занято. На застолбленном участке обычно забрасывали донки (“закидушки”).

Турунчук

Когда мы приезжали к месту стоянки, мы сразу же приступали к обустройству лагеря. Нас было человек 8 или больше: мои родители, я с братом, дядя и тетя, и пара их близких друзей. Соответственно, ставились совместными усилиями несколько палаток, в них размещались спальные мешки, привезенные припасы, посуда и носильные вещи. Обычно эта суета занимала весь остаток дня, и уже в сумерках у нас наконец доходили руки до рыболовных снастей. Процесс лова рыбы не прерывался ни на минуту. На ночь забрасывались донки, нацеленные на крупного карпа либо на сома. В дневное же время в дополнение к донкам, для получения настоящего удовольствия рыбака, наступало время ловли на поплавочную удочку.

Разнообразие рыбного мира в этих местах поражало воображение. С высокой степенью вероятности можно было рассчитывать на поимку карася, карпа, чехони, плотвы, сома, а при выезде в плавни - на крупную щуку и окуня. В то время на Турунчуке активно присутствовал рыбнадзор, а минимальные размеры отлавливаемой рыбы были строго регламентированы. Я помню несколько таких размеров. Следовало бережно снимать с крючка и выпускать в реку: карася менее 12 см, карпа - менее 32 см, сома - менее 60 см, даже размеры раков и бычков были регламентированными. Раки (без учета клешней) и бычки должны были превышать 10 см в длину. Инструкция рыболова гласила: “Если в выбранном вами месте попадается много рыбы, размеры которой менее установленных, - смените место лова”.

Полоса берега была шириной буквально в несколько метров, а далее начинались деревья и камыши, плавно переходящие в плавни. Плавни представляли собой болотистую местность, возникающую в результате весеннего разлива реки. На стволах деревьев легко можно было видеть горизонтальные полосы - естественные отметки, указывающие уровень воды во время разлива реки. Эти отметки находились на высоте около метра от того уровня, который присутствовал в реке во время наших приездов в эти места.

Плавни представляли интерес для рыбаков, безусловно. В мелких озерцах, оставшихся после того, как река возвращалась в свое привычное русло, оставались и прекрасно себя чувствовали крупные караси. Порой я забрасывал удочку, визуально определяя размер карася, которого я намеревался поймать: крупный карась часто заплывал в настолько мелкие места этих луж, что из воды выглядывали спинки рыб, и удачно заброшенная прямо под нос выбранной рыбы наживка вполне могла привлечь внимание рыбы. Значительную часть плавней занимали озера. По мере увеличения глубины озера полоса камыша заканчивалась, и озеро переходило в чистый простор. Никогда и нигде в жизни я не видел настолько чистой пресной воды: склонившись прямо к воде и создав ладонями рук тень вокруг лица, можно было проникнуть взглядом на глубину 2-3 метров, где ленивыми стаями медленно проплывали огромные карпы. Рыба в этих местах была настолько пресытившейся изысканной пищей, что ароматный живой красный червяк, сунутый прямо под нос такой рыбе, не вызывал у последней никакой положительной реакции. Я хорошо помню, как, совершенно обалдевший от вида группы, состоящей из дюжины стоящих на глубине прямо под нашим катером 4-килограммовых карпов, я судорожно начал сооружать снасть: я взял катушку с леской, грузик и поводок, нацепил самого красивого червяка (мы о таких червях привычно шутили: “сам бы съел, да рыбе надо”) и, затаив дыхание, стал опускать наживку под воду, стараясь разместить ее прямо перед носом крупного карпа. Карп упорно не хотел реагировать на мою наживку,  а когда я буквально стукнул его по носу крючком, карп набрал в рот воды и “дунул” на червя, отгоняя надоедающий ему предмет. Впрочем, такая тактика часто бывала и результативной. Поигравшись с различными наживками, в конце концов можно было все же заинтересовать и поймать выбранную рыбу.

Плавни

Самое же неизгладимое впечатление, которое я вынес из поездок на озёра в плавни - это ловля щуки на блесну. Я был совершенно не знаком со снастями, оснащенными катушками, поэтому даже не пытался забрасывать спиннинг. У дяди Вани же было несколько спиннингов, оснащенных инерционными катушками, и с этими спиннингами он управлялся мастерски. Когда крупная щука хватала блесну, начиналось вываживание добычи, которое могло продолжаться 15-20 минут. Я отчаянно завидовал дяде Ване, понимая, какие невероятные ощущения он в это время испытывает. Любой рыбак знает, какое волнение ему передается с вибрацией удилища, которое исходит от сидящей на крючке этой удочки рыбы, а у дяди Вани не просто сидела на крючке рыба; это было настоящее сражение, в процессе которого мы могли даже далеко отплыть от берега: у щуки силы оказывалось достаточно, чтобы отбуксировать катер на несколько десятков метров (якорь у катера был, но в стоячей воде мы им не пользовались).

Активный день рыбака начинался рано, как только начинало светать, то есть часов в 5 утра: утренняя рыбалка - на зорьке - самая зачаровывающая и самая результативная. К полудню же накатывала сонливость: организм требовал вернуть то, чего недополучил ночью. Дядя Ваня, помню, задремал, сидя на корме катера. Его спиннинг лежал без действия, и я тихонько взял его в руки. Я внимательно следил за действиями дяди во время забросов блесны, и непонятных для меня моментов было не так и много, но теория с практикой все же разошлись. Сделав хороший замах, я пустил блесну по отличной траектории, но недостаточно притормозил катушку. Блесна уже ушла под воду, а катушка продолжала вращаться, быстро формируя “бороду” из лески. Испуганный содеянным, я, боясь, что блесна, упав на дно, зацепится за что-то, бросил спиннинг и руками быстро стал подтягивать блесну к катеру. Я предполагал подтянуть блесну поближе, а затем заняться распутыванием бороды. И тут леску из моих рук вырвали. Я даже не сразу понял, что случилось. В следующую секунду я понял: я поймал щуку. Точнее, я ее еще не поймал, но она уже ухватила блесну. Едва успев схватить спиннинг руками, я почувствовал, как удилище рванулось и затрепеталось в моих руках. Это были совершенно немыслимые ощущения: я, тогда 9-летний, едва был в состоянии удерживать спиннинг, такими мощными были рывки. Когда первая паника прошла, я заметил сразу две подробности. Первая - мы плывем. Щука тянула нас на середину озера, и у нее это неплохо получалось. Вторая, самая приятная - бороды больше не было. Почувствовавший движение катера дядя открыл глаза, оценил обстановку, но не стал забирать у меня спиннинг, чтобы закончить начатое. Вместо этого он стал давать мне советы, как правильно вываживать щуку. Я не помню, сколько продолжалось вываживание щуки, но я помню невероятную, незнакомую мне усталость в руках после того, как щука оказалась в катере. Дядя подхватил щуку подсакой, и это была единственная помощь, которую я получил при поимке этой особи. После того, как все закончилось, я попытался выпустить из рук спиннинг, но у меня это не получилось: пальцы были вроде бы приклеенными к удилищу, а мышцы рук нестерпимо ныли.

Утро на реке

Мой папа во время рыбалки в плавнях предпочитал спокойную активность: ловлю карася на поплавочную удочку в мелких озерцах-лужах, обрамленных широкой полосой камыша. Я помню папу только с поплавочной удочкой. Ни донки, ни резинки, ни спиннинги его никогда не интересовали, даже если их использование сулило гораздо большую добычу: папа по жизни был убежденным консерватором, отвергающим любые новшества. В памяти остался эпизод из плавней, в котором папа ловил карасей на удочку в такой вот луже. Порыбачив какое-то время в одном месте, папа решил перейти на другую сторону озерца: поднявшееся солнце, отражаясь от воды, в том месте не давало возможности наблюдать за поплавком. Папа оставил вещи и перешел по берегу метров на 15-20. Буквально через 10 минут он, поймав нескольких рыб и исчерпав запасы наживки, вернулся туда, где оставались его вещи. Вещи были разбросаны, всё съедобное, включая наживку, исчезло, а вокруг были глубокие следы от копыт кабана. Животное действовало настолько аккуратно, что папа, находящийся в 20 метрах, тихим летним днем, не услышал никаких посторонних звуков.

* * *

В связи с кабанами мне вспоминается множество забавных эпизодов, некоторым из которых я был свидетелем. Вообще, нужно сказать, что описываемые мной места были привлекательными в первую очередь для охотников, а не для рыбаков. В плавнях гнездились многие виды птиц - кряквы, чирки, лысухи, куропатки и прочие. Охотничий сезон в то время, когда мы приезжали в Яськи, уже был в разгаре, и глухие выстрелы охотников с утра до глубоких сумерек были обычным шумовым фоном, на который мы даже не обращали внимания. Как я упоминал выше, полоса твердого берега Турунчука была довольно узкой, поэтому в течение дня мимо нас иногда проходили охотники с полными ягдташами добычи. Иногда охотники делились добычей с нами.

Впрочем, мы довольно неплохо справлялись и без охотников: если убитая в полете утка падала в реку, ее попросту несло по течению. Если предполагаемая траектория такой добычи пролегала недалеко от берега, довольно несложно было ее зацепить крючком-тройником, привязанным к леске удочки. Помнится, мы с братом за вечер таким способом натаскали с десяток чирков. Чирок - птица маленькая, а будучи ощипанной и выпотрошенной, становится размером с небольшой кулак, однако готовить их было легко, а мясо чирков было отличным на вкус.

Однажды глубокой ночью нас разбудили голоса. Группа охотников, проходя мимо, присела отдохнуть у нашего костра. Мы поинтересовались, что они делали в плавнях настолько поздно: стемнело уж добрых четыре часа назад. Охотники, посмеиваясь и перебивая друг друга, рассказали курьезную историю. Они охотились на уток, и уже возвращались с охоты, когда на узкой дорожке встретились с кабанихой (почему-то мне не хочется самку кабана называть свиньей), за которой следовало несколько полосатых поросят. Мама была настроена очень агрессивно и решительно, намереваясь защищать себя и своих детей. Охотникам же уступать дорогу тоже не хотелось: для этого нужно было сойти с тропы в грязь. Одному из них в голову пришла не самая удачная мысль: он решил отогнать кабаниху выстрелом. Ружье у него было заряжено дробью на птицу, и он утверждал, что стрелял в сторону, но, по-видимому, какая-то дробинка все же попала в кабаниху. Расценив выстрел как посягательство на безопасность и самоё жизнь детей, кабаниха ринулась в бой. Она загнала охотников на деревья и, подпитываемая жаждой возмездия, три часа караулила под деревьями, ожидая, когда кто-то из них спустится вниз. И только уже глубокой ночью она проявила великодушие и ушла, а охотники, тихонько матерясь, продолжили свой путь.

Другому эпизоду я свидетелем не был. Точнее, я был свидетелем его последствий. Друзья дяди Вани, вместе с которыми мы рыбачили, поставили двухместную палатку метрах в 20 от нашей. Днем они пошли проверять донки в противоположные стороны от палатки. Дядя Вова, вернувшись к палатке, увидел, как в ее углу оттопыривается угол: тот, в котором они сложили свои припасы и вещи. По округлости оттопыривания дядя Вова предположил, что это зад его товарища, который вернулся раньше и теперь что-то ищет в вещах. Решив подшутить, дядя Вова подошел к палатке и хлопнул раскрытой ладонью по тому, что было, как он полагал, задом товарища. Зад взвизгнул и ринулся в болото, срывая с колышков и унося с собой палатку. Оказалось, что среди бела дня крупный кабан пробрался в палатку и, обнаружив там что-то вкусное, приступил к трапезе, а, будучи напуганным, рванул прочь, унося с собой палатку.

Я рыбачил неподалеку, и, услышав крики, поспешил посмотреть, что происходит. Я подоспел к моменту, когда взрослые, смеясь и отчаянно сдерживаясь, чтобы не ругаться при детях, оценивали нанесенный кабаном ущерб. Ущерб был значительным: в палатке зияла дыра, сама палатка была измазана грязью, а вещи были разбросаны на всех 20 метрах пути, по которому кабан волочил палатку.

* * *

Рыбы было много. Очень много. Главной ценностью на многодневной рыбалке становилась… соль. Пойманную рыбу следовало как-то хранить, а живой можно было сохранить далеко не каждую рыбу. Крупные, несколькокилограммовые карпы и сомы привязывались к забитым в землю колышкам специальной петлей из миллиметровой лески, пропущенной через рот и жабры рыбы, таким образом сохраняясь живыми на протяжении всего времени рыбалки. Мелкую же рыбу - карасей, чехонь, плотву, окуня - следовало перерабатывать. В садках рыба оставалась живой на протяжении 1-2 дней, но сильно травмировалась о сетку садков, и такую рыбу следовало каким-то образом “законсервировать”. Вялить и сушить рыбу стало таким же рутинным занятием, как и ловить ее. Гирлянды тарани и чехони висели на деревьях повсюду.

Мне запомнилась фраза тети Тины, которую она произнесла однажды вечером, когда на землю спустились сумерки: “Ребята, хватит ловить, пойдемте ужинать. Завтра половить тоже захочется, а девать рыбу некуда”.

Я с мамой и тетей Тиной на Турунчуке

Я упомянул чехонь. Знакомство с ней было неожиданным и случайным. Как-то, ловя карася в маленькой заводи, я обратил внимание на всплески на поверхности воды метрах в 10 от меня, на основном течении реки. По размеру всплесков было понятно, что субъект, их производящий, имеет вполне серьезные размеры. Я быстро переделал свою удочку под нахлыст. Собственно, это не была ловля нахлыстом: я просто опустил поплавок на грузик и наживил то ли кузнечика, то ли стрекозу, и забросил наживку на течение. Поплавок моментально ушел под воду, я не успел ничего понять, когда рыба с той стороны попыталась забрать у меня удочку. По вибрации удилища я почувствовал, что добыча была вполне серьезной. Резко потянув леску на себя, я сразу же увидел летящую на меня серебряную саблю: поплавок ведь находился прямо над крючками. Рыба была более 30 см в длину, тонкая и красивая. Она выглядела, как несуразно большая верховодка. Схватив ее, я с радостными воплями побежал хвастаться уловом. Буквально через минуту, когда у меня появились зрители, моя добыча уже не подавала признаков жизни. Эту особенность чехони я заметил сразу: будучи вытащенной из воды, она практически сразу засыпала.

Карпа в Яськах ловили не на удочку. Способ лова был очень странным и необычным; нигде и никогда более я такого способа не встречал. Карпа ловили на донную удочку, которая была устроена совершенно особенным образом. На конце донки был хороший груз (обычно это был свинцовый груз в форме капли, которые мы, дети, регулярно делали, переплавляя в консервной банке и отливая в большие ложки свинцовые пластины найденных на свалке аккумуляторных батарей), два крючка номер 10-12 и петля для закрепления наживки. По сути, это была не наживка, а приманка. В качестве такой приманки иногда использовался тряпичный “карман”, в который насыпалась перловая или кукурузная каша, но обычно приманкой служил кусочек подсолнечной макухи, которая предварительно была нарезана с помощью пилы по металлу на прямоугольники размером с половину спичечного коробка. Перед забросом острия крючков втыкались в кусочек макухи, но лишь слегка: так, чтобы только они не мешали забросу. После того как леска донки была разложена аккуратными кольцами на берегу, следовал сам заброс. Забавность момента заключалась в том, что каждый рыбак норовил забросить донку как можно дальше, и часто дальность заброса превышала половину ширины реки. Таким образом, собственно лов в этом случае происходил ближе к противоположному берегу реки. Конструкция донки была весьма остроумной. Действовала эта снасть следующим образом. Карп, учуяв запах приманки, двигался на ее поиски. Подойти он мог только против течения, поскольку течение в реке было значительным. Когда макуха слегка разбухала от воды, крючки из нее высвобождались и свободно болтались на течении, мешая подошедшему карпу взять саму приманку. Карп забирал крючки в рот, предполагая выбросить их через жабры, и таким образом оказывался пойманным.

Мне не однажды говорили, что такое объяснение не является правдивым: мол, карп просто “сосет” макуху, засасывая вместе с ней крючки. Однако я настаиваю на своей версии, поскольку, во-первых, крючки из макухи высвобождались уже через несколько минут после заброса донки, а во-вторых, я не однажды своими глазами видел карпов, у которых крючки были зацеплены снаружи, за жаберные крышки.

На донку всегда ловили крупного карпа. Карп, разрешенный к вылову рыбинспекцией, должен был быть не менее 32 см, то есть - около 1 кг весом. Я не помню, чтобы нам попадались настолько маленькие карпы. В норме это были 2-3-килограммовые рыбины, но бывали экземпляры и гораздо более крупные: в 4-5 кг. Удовольствие от процесса поимки такого экземпляра было совершенно незабываемым. Для меня лично удовольствие от ужина жареным карпом, который, на самом деле, был изумительно вкусным, было несравнимо ниже, чем сам процесс его поимки.

Донка, “заряженная” на карпа, в рабочем состоянии представляла из себя забитый в землю колышек, расщепленный сверху, с петлей из лески, пропущенной в эту щель. Как только донка ловила рыбу, петля из щели вытягивалась. Проверка донок заключалась в осмотре этих самых петель. Запомнился эпизод, когда я, проверяя донки, уже боковым взглядом заметил движение на одной из них, мимо которой я уже прошел. Вернув взгляд назад, я увидел, как петля медленно и неравномерно уменьшается: в эту самую секунду кто-то тянул за крючки. Я подскочил к донке и сделал подсечку. Леска натянулась, как гитарная струна, колышек диаметром 4 см наклонился, как тонкий прутик. Привязанная к колышку леска глубоко врезалась в кору колышка, затем с легким звенящим щелчком ласка оборвалась… Я многое отдал бы, чтобы просто увидеть того монстра, который с такой легкостью разорвал миллиметровую леску. По самым скромным предположениям, его вес должен был составлять десятки килограммов.

Самой же крупной рыбой, которую я когда-либо ловил, естественно, был сом. Небольших сомов - сантиметров в 60-70 - можно было ловить на обычную удочку, но это была задача для взрослого человека. Я, поймав пару рыб таким образом, понял, что это занятие если и не опасное, то довольно непредсказуемое. Сом хватал наживку сразу, внезапно, но кроме этого, он был еще и необычайно сильным. Выуживание сома на обычную поплавочную удочку могло закончиться и поломкой удочки, и купанием. Во всяком случае, я, забрасывая удочку на сома, обнимал руками растущее на берегу дерево: ведь размер рыбы мог оказаться и гораздо больше ожидаемого.

Другим способом ловли сома была донка, “настроенная” на сома - так называемая сомовка. Собственно, это была та же донка, что и на карпа, только крючок в ней больше напоминал тот крюк, на который мясники подвешивают говяжьи туши: номер эдак 60-й. Ну, и наживка, соответственно, должна была соответствовать предпочтениям сома.

О наживках для ловли сома хочу сказать отдельно. Ни с одной другой рыбой в связи не рассматривалось такое разнообразие возможных наживок. Сома можно было успешно ловить на медведку, на червя, на лягушку, на вьюна, на куриную печень, на улитку-перловицу, на рака, на пиявку и даже на кузнечика. Червь применялся в качестве наживки на поплавочную удочку; крупный сом этой наживкой обычно не интересовался. При налаживании же донки для ловли сома среди рыбаков происходили пространные обсуждения того, насколько привлекательной будет выглядеть для сома та или иная наживка. Предлагалось насладиться и видом наживки, и ее запахом, и - ужас - даже ее вкусом. Я помню множество рассказов об идеальной наживке для сома, но мы пользовались с весьма удовлетворительным успехом лишь несколькими. Я лично ловил некрупных сомов на червя. Дядя Ваня настраивал донку на сома, наживляя на крючок медведок либо вьюнов. И тех, и других следовало приобрести либо наловить загодя. Я, честно говоря, не помню, откуда появлялась та или иная наживка, но помню большой контейнер с влажной тырсой, в которой копошились огромные капустянки, и которых я очень почему-то боялся. Сама мысль о том, что вот этот монстр - всего лишь насекомое-вредитель, не помещалась у меня в голове. Они были огромными, более 5 см в длину, толстыми, и ощутимо кусались, а также имели невероятно сильные передние лапы. О вьюнах, с которыми я тогда познакомился впервые, я уже упоминал в другом своем рассказе. Эта рыба совершенно поразила меня своей живучестью. Две дюжины вьюнов больше недели жили в литровой консервной банке, в которой раз в день менялась вода, и они были живы и подвижны настолько, словно только что были пойманы. На крючке в качестве наживки вьюны оставались живыми до недели.

Не могу не вспомнить в связи с наживкой одну обиду, которую я простил дяде Ване уже через 5 минут после того, как ее осознал. Дядя Ваня, наверное, не в полной мере понимал две вещи: то, что его изысканный юмор, часто обретавший форму серьезно произнесенных слов, ребенком мог оставаться непонятым, а также то, насколько большой авторитет он имел в моих глазах, а следовательно - то, что я не мог усомниться в правдивости его слов и справедливости его суждений. Дядя Ваня однажды вечером, за ужином у костра, в очень особенной, уютной атмосфере, с серьезным видом сказал, что у рыбаков есть свои секреты: в частности, для того, чтобы карась хорошо клевал, червя, перед тем как надевать на крючок, нужно подержать во рту, за щекой. Все присутствующие тогда посмеялись его словам, я же взял его слова на заметку. Червяк во рту шевелился, и это было омерзительно. Впрочем, после единственной попытки последовать совету дяди я все же заподозрил, что это была шутка, и никогда никому не рассказал, что все-таки последовал его совету. Мне тогда было, наверное, лет семь.

“На закуску” я оставил свои воспоминания о ловле сома “на клок”. Я видел процесс лова и слышал разговоры о нем, но сам в нем участия не принимал. Суть этого способа заключалась в следующем. Из рассказов других людей я знаю, что сам клок принято изготавливать из металла. В моих же воспоминаниях клок формой напоминал ложку, вырезанную из дерева. Также из рассказов других людей я знаю, что “настоящий” клок часто делали из серпа, либо он изготавливался в форме нижней части серпа: деревянная рукоятка, изогнутая металлическая часть, заканчивающаяся перпендикулярно наваренным металлическим пятаком. В процессе лова рыбак опускал руку в воду и совершал удары этим пятаком по поверхности воды, в результате чего получались характерные булькающие звуки. Мнения разных людей по поводу ассоциаций, вызываемых у сома этими звуками, различались. Одни утверждали, что эти звуки самцам сома напоминают звуки, издаваемые самками, другие говорили, что сом в процессе поглощения пищи издает подобные звуки. Я более склоняюсь к последней версии, поскольку на клок ловились не только самцы.

В тех местах, о которых я рассказываю, леска снасти с наживкой привязывалась прямо к ручке клока, что, на самом деле, странно: гораздо проще было бы прикрепить удочку к борту лодки и булькать клоком, привлекая внимание сома, а затем, после поимки оного, вываживать его. Я помню даже страшные рассказы о рыбаках, которые, дабы избежать потери клока вследствие резкой поклевки, на всякий случай обматывали леску вокруг запястья руки, а затем, будучи не в силах освободиться от петли, охватывающей кисть, были утянуты огромным сомом в пучину.

Ловля на клок происходила в тех местах, где было очень глубоко. Я видел рыбаков, закрепивших свои лодки у затонувших коряг прямо на течении реки и истово булькающих ложками по воде. Самый большой сом, которого мы поймали (увы, я не был свидетелем этой поимки, но я хорошо помню саму рыбу), весил 26 кг. Самый большой сом, которого я видел пойманным в тех местах, весом был больше 40 кг.

* * *

По возвращению в Одессу еще несколько дней мама с тетей с утра до вечера занимались переработкой и приготовлением привезенной рыбы. На балконе плотными рядами развешивались сотни крупных плотвичек, которых следовало досушить и сохранить к пиву холодными зимними вечерами. Из карасей и карпов делались консервы, из щук делали фарш для рыбных котлет.

Я помню, как я болтал с тетей Тиной на кухне, пока она жарила на двух сковородах сома (возможно, того самого - 26-килограммового). Подлив на сковороду подсолнечного масла в самом начале жарки, в процессе жарки тетя Тина жир со сковороды лишь сливала. Сом был очень жирным, и к концу приготовления предназначенного к жарке количества на столе стояла полная литровая банка рыбьего жира.

P.S. Я обошел вниманием неприятные моменты пребывания в местах с суровой природой. Я не упомянул миллионы комаров, нещадно кусавших нас и сильно снижавших общий уровень рыбацкого восторга. Я не рассказал о жесточайшем расстройстве желудка, посетившего всех, приобщившихся к ужину, состоявшему из недоваренных раков, и еще о кое-каких менее запомнившихся неприятностях. Я хочу зафиксировать лишь светлые и добрые воспоминания своего подводного детства.

* * *

О раках все же скажу еще несколько слов. Я однажды придумал очень эффективный способ ловли раков, которым мы впоследствии постоянно пользовались. Этот способ был до невероятия простым (иначе его бы не придумал 9-летний ребенок). Я срезал веточку дерева сантиметров 60 длиной, привязал к ее кончику кусок лески, а к другому концу лески привязал согнутый крючком большой гвоздь. На этот гвоздь я надел большого выползня - темно-серого огромного дождевого червя длиной см 15 и диаметром около 8 мм (выползней мы использовали для ловли сома на поплавочную удочку). Червя я опускал на дно заводи, ждал секунд 10-15, затем начинал медленно поднимать наживку. По сопротивлению поднятию я понимал, держится ли за червя рак. Если он уже держался клешнями, я медленно ускорял движение вверх, и подтягивал рака к самой поверхности воды. Рак до последнего не понимал опасности и не отпускал добычу. Когда до поверхности воды оставалось несколько сантиметров, я другой рукой, в которой держал наготове подсаку, подхватывал рака у поверхности воды. Таким образом однажды мы с братом за полчаса поймали полведра отборных раков, израсходовав всего двух червяков.

 

TOP